РИПЕЙСКИЙ ЗАТВОРНИК

ГЛАВА ПЯТАЯ. РИПЕЙСКИЙ ЗАТВОРНИК (1989)

Закомарный поклонился на первой ступеньке лестницы.
– Исполать тебе, боярин! Спасибо за хлеб-соль да за ласку! Это у тебя портреты! Портреты! И не спорь со мной!

***
Образ медленно ускользал из сознания, таял, как изморозь на стекле, и тогда Ярослав побежал в художественный магазин, купил полотно, краски, кисти и принялся писать. Авиаспорт побоку, учёбу долой! День и ночь мазал краски то по холсту, то по картону, и казалось – вот, уловил, ухватил, ещё немного, и образ заживет и засияет. Эти муки творчества длились до тех пор, пока однажды он не очутился в храме и не увидел икону «Утоли моя печали».
Это была Она! Неизвестный иконописец тоже видел женщину с каштановыми волосами и отважился изобразить её Богородицей. А чтобы образ жил, требовалась деревянная доска!

2
Портреты призрака с каштановыми волосами для него на самом деле давно стали иконами. Он любил эту женщину, в прямом смысле молился на неё и в день Рождества Богородицы и её Успения зажигал лампадки. Это была своеобразная религия, сектантство, однако он чувствовал внутреннюю потребность и, как всякий неоцерковленный, тянулся за внутренним позывом и придумывал ритуалы. Например, прежде чем срубить липу в заповеднике (что делать категорически запрещалось по закону), Ярослав не постился, а вообще ничего не ел целую неделю и пил только воду из своего источника. На седьмой день он брал топор, валил дерево на восходе солнца, затем кряжевал его и уносил на плечах в терем. Там раскалывал кряжи на доски и укладывал их под каменный гнет сушить на три летних месяца. Потом осенью заносил в дом, выстрагивал вручную, склеивал и снова просушивал. И только к декабрю накладывал левкас, а писать очередной «портрет» начинал только на Рождество Богородицы. Можно было сказать, что это заморочки одиноко живущего человека, желание сделать жизнь размеренной или убить время, но иначе икона не получалась! Внутренняя суть женщины с каштановыми волосами улетучивалась, и получалась просто красотка, так что приходилось либо соскребать и состругивать краску, либо сжигать доску целиком.
Это были иконы!

5
Перед ним была совершенно другая девушка – не та мокрая, посиневшая и скукоженная «лиса», переплывшая протоку. Высохла, согрелась на солнце и преобразилась!
Точно такая, как на иконах «Утоли моя печали». Или на чёрной лестнице. Только вместо белых одежд позаимствованный у Ярослава грубый толстый свитер из крестьянской шерсти. И здоровые, сильные ноги…

***
– У тебя когда-нибудь было… белое платье?.. Нет! Не то спросил!.. Когда-нибудь болели ноги? Чтобы ходила с трудом?
И первый раз прямо посмотрел в блеснувшие глаза.
– Ноги? – Она утратила свою наигранную властность и на миг стала беспомощной. – Да… Болели ноги. Мы жили на севере… Начинался полиартрит… Я едва передвигалась целый год, ездила в коляске… Потом дядя увёз меня… Почему ты об этом спросил? Почему?
– Не может быть…
– Что не может быть? Что?.. У меня правда болели суставы. А теперь посмотри, не осталось следа. Потому что я мыла их живой водой.
– Это для тебя берут воду?
– Конечно, для кого же еще? Здесь всё существует только для меня.
Он решился сказать, хотя боялся ошибиться до последнего мгновения.
– Я видел тебя. Мы встречались на чёрной лестнице. Её называли «лестница любви»…
– Не правда! – засмеялась она. – Ты не мог меня видеть. Никогда!
– Ты призрак с каштановыми волосами…
– Не говори пошлостей, пожалуйста… Я этого не терплю!
– Пошлости?.. Это не пошлости! Идём сейчас же ко мне и я тебе покажу!
– Что покажешь? Что у тебя интересного?
– Твои портреты… Нет, твои иконы!

6
Он побежал с берега протоки к себе в Скит и, не обнаружив ни одной доски с левкасом, взял чёрновую, не строганную, а только обтесанную топором, и, не пропитывая олифой, стал писать новую икону. Он старался не расплескать, не сморгнуть ее образ, и потому писал почти с закрытыми глазами, и, когда стемнело, ему не понадобился свет. Всю ночь он трудился, как Сезанн, и поразительно, без света не путал краски. Но не мог различить испачканные кисти, и те часто подводили, выбрасывая на доску мазок неожиданного цвета, и тогда он бросил их на пол и стал писать пальцами. Её лик начинал медленно светиться в темноте, и оставалось лишь дополнять этот свет, а вернее, убирать тень.
К утру икона была готова, и в сумерках она казалась прекрасной. Ярослав уснул тут же, возле доски, установленной на самодельном мольберте, но когда проснулся и при солнечном свете глянул на свое творение – ужаснулся! Не было ничего, даже намёка на то, что здесь изображено человеческое лицо: только беспорядочные, хаотичные мазки самых разных цветов и оттенков, никак не гармонирующих друг с другом. Словно кто-то пришел и все испортил, пока он спал!
Подавленный и смущенный, Ярослав днём время от времени поднимался в мансарду и уходил в полной растерянности. Но когда на улице снова начало темнеть, из этой мазни опять стал проглядывать ёё образ. Сначала едва уловимый, призрачный, словно размытый дождём, но чем темнее становилось, тем лик становился выразительнее и начинал светиться, как прошлой ночью.

***
– Искупаться?.. Да-да, хотела, конечно, хотела. – Юлия оживилась. – Даже мечтала… Матерь Божья, наконец-то я добралась до источника!
– Только вода очень холодная, не успевает нагреться. Но я могу принести горячей!
– Ни в коем случае! – обрадовалась Юлия. – Я же морж! Я тебе говорила!
Она стащила спортивный костюм, мокрую от пота майку и встала под душ, вскинув руки.
– Боже!.. Какая вода! Это ведь живая вода! Живая вода!
– Хочешь, принесу шампунь и мыло? – предложил Ярослав.
– С ума сошёл! Кто же моется в живой воде с мылом?! – Теперь она стояла под ледяным душем не шевелясь и закрыв глаза. – Я взлетаю! Святая вода… Завидую тебе! Ты каждый день можешь не только пить, но и купаться в живой воде. Это потрясающе, да?
Ярослав только пожал плечами.
– Я привык… Чувствую только холод. Но царапины и ссадины на руках заживают очень быстро.
– Хочу здесь жить! – вдруг воскликнула Юля, обдавая его жаркой волной предчувствия.

***
– Но мне это не грозит! – засмеялась Юлия и потеряла интерес к теме. – А знаешь, почему вода здесь живая? Потому что она – талая. Талая вода – это чудо! Она насыщена солнечной энергией!

***
– Нет, это пища богов!.. Почему ты живешь один?
Эта её способность мгновенно переключаться слегка обескураживала Ярослава.
– Потому что всех научных работников заповедника сократили…
– Я не о том, Ярый! – погрозила пальчиком. – Почему без жены? Или без женщины? Красивый молодой волк и без волчицы…
– Ждал тебя, – признался он. – Жил и ждал, когда ты придешь.
– Ты сейчас опять сказал пошлость, – строго заметила Юлия. – Это недостойно для… матёрого зверя.
– Не веришь?
Она приблизилась, посмотрела в глаза, сказала серьезно:
– Пока не вижу… Не чувствую.
– Хорошо… Пожалуй, ты права. Я просто люблю одиночество и волю.
– Не правда! – мгновенно отозвалась она. – Ты страдаешь от одиночества! Я вижу! И тебе наскучила воля… Ты же хочешь, чтобы тебя приручили? Вижу, хочешь!.. А что ты хотел мне показать? Помнишь, ты заинтриговал меня? Говорил сначала пошлости, а потом… о лестнице любви и иконах. Когда начнётся экскурсия?

7
– Мне нужно показать тебе иконы, – вспомнил он, но она тут же оборвала:
– Молчи!.. Я видела. Поднялась в мансарду, пока ты пел… Ты не думай, я всё помню, как приходила к тебе на «лестницу любви»… Не говори ничего! Это по моей воле Овидий Сергеевич купил Дворянское Гнездо. Хотела быть с тобой рядом и с источником живой воды… Не жалей и разбуди, когда за мной придут.

8
– Теперь встань, не шевелись и не мешай мне, – приказала она и взяла с подоконника банку с талой святой водой. – И ни о чем не спрашивай.
Юлия плеснула воды в ладонь, умыла ему лицо, затем точно так же – руки. Ярослав ощутил легкость в теле, какая бывает, когда бросаешь самолёт из горизонтального полета в свободное падение. А она набрала воды в рот, прыснула на него и подставила край банки к губам.
– Выпей половину!
Он повиновался, продолжая падать к земле… Остатками воды Юлия умылась сама, щедро поливая на лицо и руки, но пить не стала.
– Теперь ты навсегда мой. И будешь служить мне. До встречи, князь! Не провожай меня, я этого не люблю.

9
И вот под одной из балок он и нашел «Утоли моя печали» – ту самую, написанную пальцами в темноте после первой встречи с Юлией. Сохранилась серединная часть, плотно придавленная матицей к полу, края обгорели и теперь придавали иконе трагичный, но чарующий вид. Что-то произошло с красками: возможно, под действием температуры изменились оттенки и структура мазков, иначе все это следовало назвать чудом…
С обугленной доски взирал спокойный и мудрый лик Богородицы, видимый не только в темноте, но и при свете солнца. Сначала Ярослав радовался этому, как ребёнок, рассматривал близко, отходил и глядел с расстояния, с одной стороны, с другой – образ не исчезал, и печальные глаза все время смотрели на него.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. РИПЕЙСКИЙ ЗАТВОРНИК (1995)

– Дай, пожалуйста, – попросила Пленница. – Я рассказывала ей… Она никогда не видела настоящей мужской руки. Ну, дай, в этом же нет ничего особенного, правда?
Ярослав пожал плечами, отер руку от каменной пыли и подал. Ладонь была в мозолях и трещинах, шершавая, заскорузлая от лома и кувалды, пальцы не разгибались до конца. Он стеснялся своих рук, когда приезжал в поселок и появлялся на людях: земля, древесная смола – всё, с чем приходилось возиться каждодневно, глубоко въелось в поры, и отмыть руки никогда не удавалось.
Олеся подержала его руку, погладила, радостно и таинственно улыбаясь, затем прижала к своему лбу и на мгновение замерла. Он смотрел на все эти манипуляции и чувствовал, как в душе вызревает протест, ещё не осознанный, но ощутимый. Пленница, кажется, была довольна ещё больше, и Ярослав вдруг вспомнил мимолётный разговор с Юлией…

***
– Нет, хочу, чтобы ты понял! – закричала Пленница и вновь обратилась рысью. – Понял, зачем мы здесь!.. Разве не чувствуешь – мир сошел с ума! Мы погибнем не от войны, не от СПИДа – от вражды между полами. «Пол» – от слова «половина». Я филолог, и со мной спорить не нужно… А где она, эта половина? Ты первый мужчина из встретившихся нам, у кого есть не только… отросток, а мужское начало! Руки, разум, душа… Я получала твои письма и не верила. Но когда поехал искать… Если бы ты знал, что такое женская тоска! Миллионы женщин готовы отдать все, чтобы почувствовать мужскую руку. Не отросток, а руку! И сердце… Мужчин теперь единицы, и все они живут в заповедниках, как ты. Остальные зарабатывают бабки, пьют, воюют, смотрят порнуху, сидят в тюрьме или на игле, голубые любят друг друга…
Ярослав молчал.
– Извини, не подозревал, что у тебя такой горький опыт. Казалось, ищешь приключений, острых ощущений, – сказал он.
– Искала, – печально призналась Пленница. – Все искала – приключения, ощущения… Знаешь, где я была? В настоящем аду. И вышла из него!
– Ад – это что? Колония? Тюрьма? – осторожно спросил Ярослав.
– Нет. Это Олеся недавно освободилась… Ничего страшного, она сидела… ну, в общем, за проституцию. А я была в настоящем аду! Под землей… Там не жарят грешников, не варят их в смоле – производят на свет! Грешников, мёртвые души и демонов! Земные грешники в сравнении с ними – ангелы…
– О чём ты? Не понимаю. – От голоса ее становилось страшно.
– Сейчас расскажу! Перед тобой можно исповедаться… Я, вообще-то, дочь генерала Суглобова. Не слышал о таком?.. Да, о нём мало кто знает. Он определил меня служить в самое престижное место. Есть такой секретный центр, куда собрали лучшие умы. Всех Широколобых, чтобы выработать будущую модель общества, создать человека третьего тысячелетия… Отец запрограммировал, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь Широколобого и дала потомство… А я перестала там быть женщиной! И сбежала, подалась к хиппи, к расслаблению и кайфу… Потом попала к тебе в плен.

2
Население Усть-Маеги во все времена жило счастливо и называло свой поселок Страной Дураков: через дом здесь жил дурак, а через два – гармонист. Они считали, что в России есть всего три породы людей: мужики, казаки и дураки. Мужиков хлебом не корми – дай побунтовать, поэтому они по делу и без дела устраивали революции, казаки охраняли государство и разгоняли эти самые бунты и революции, а дураки жили и радовались жизни.
Всех остальных относили к басурманам, нехристям и ворам.
Дураки любили работать, гармонисты играть, но все вместе обожали праздники. Особенно шумно и людно было на святки, масленицу, день Ивана Купалы и Рождество Богородицы. Возникало то бесшабашно-восторженное, счастливое состояние, когда никто не считал ни времени, ни денег, ни обид, серьёзные бородатые дураки и весёлые гармонисты рядились кто во что горазд, пили, ели и плясали на улицах, зимой примораживали двери домоседам, катались с гор на конных санях, а летом палили костры, прыгали через них и свергали в воду подожжённые автомобильные баллоны за неимением тележных колес, как это было встарь.

***
– Ничего ты не понимаешь, – сказал самоуверенный литератор. – Рай тут, в женском монастыре. Знаешь, какие они красивые? Я даже по утрам на службу не хожу, глаз не могу поднять. Стоят в черном, лица белые, а в глазах печаль и радость. Где еще увидишь, чтоб у женщин была сразу печаль и радость?
– У меня в заповеднике тоже есть женщины, – признался Ярослав. – И тоже красивые…
– В заповеднике, может быть, – литератор доел колбасу, лёг на деревянные нары. – Давай устраивайся и спи. Счастливый, завтра мать свою увидишь…
Ярослав уже засыпал, когда услышал вздох литератора и его полусонный голос:
– У них тут своего священника нет… Приезжает монах из Оптиной пустыни и служит. Настоятельница говорит, оставайся, мы из тебя батюшку вырастим. Остаться, что ли?.. Или романы писать?.. Нет, я бы остался, если бы не такая несправедливость. Говорят, женщина ближе к Богу, а сама служить не может. Ну, церковные таинства совершать не может. Странно, не понимаю… Геноцид какой-то. Или чистое иудейство… Почему не может? Рожать может, а таинства совершать – нет!.. Господь им дал такие способности! Можно сказать, рядом с собой поставил. Они жизнь творят – вот это таинство…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. РИПЕЙСКИЙ ЗАТВОРНИК (1992)

3
– Нет, не над моей головой он кружит… Над Еленой – единственной наследницей русского престола. Над Маткой, вскормленной, чтобы сеять…

***
К концу второго года отсидки Закомарный наконец признался, что существует официальный наследник из рода Романовых, он сейчас учится и живёт в России, имеет поддержку существующей власти, но у него нет законных прав на престол из-за морганатических браков его предков. И есть Елена – прямая наследница по тщательно сберегаемой царской крови двух русских династий, которые в ней соединились, воспитанная определенным образом, подготовленная для государственного правления по новой, никому пока неведомой программе. Эта программа определит состояние власти в России на все третье тысячелетие. Елена должна была стать родоначальницей третьей династии – престол наследуется исключительно по женской линии, от матери к дочери, – ибо наступает эра Материнского Начала – проще говоря, матриархата.
«Реставраторы» были разменной монетой в руках российской партии власти, своеобразной ширмой, если вдруг придётся в очередной раз сменить одежку никто бы не посмел крикнуть, что король голый. Поэтому они никогда не вступали в прямую вражду с идеологами третьей династии, мало того, в определенные периоды безуспешно искали тайные контакты с ними, ибо чувствовали, что этому направлению принадлежит будущее. Иное дело, сама партия власти, стремящаяся любыми способами оттянуть естественную гибель своей патриархальной природы, которая уже ничего, кроме затасканной масонами идеи мирового правительства, жажды золотого тельца и супертехнологий, не могла предложить миру. Война третьей династии была объявлена давно, с первых выстрелов, произведенных в подвале Ипатьевского дома по дочерям последнего государя из рода Романовых. И не прекращалась ни на день последние восемьдесят лет, становясь особенно жестокой к началу третьего тысячелетия эры Материнского Начала.

***
Собственноручно написанные иконы спасали Ярослава от одиночества, тоски, радовали, когда он мысленно разговаривал с Юлией. Но здесь, на тюремных стенах, были другие сюжеты… Там был её образ и образ «лестницы любви», здесь уже ничего этого не получалось, хотя тоже была лестница, выложенная из плит, от озера к терему. Эти иконы можно было назвать житийными: Ярослав изобразил все основные моменты их встречи, от того, когда впервые увидел, и до момента расставания…

***
Пока не сообразил, что пришедшие в голову и выстроенные в определенном, каком-то магическом порядке слова не что иное, как стихотворные строчки.
Был я слеп, как все вначале,
Плыл, не видел, где причалить.
Волны лодку раскачали,
В мир неведомый умчали…
Утоли наши печали!
Вслед мне птицы закричали.
Вслед мне люди замолчали…

***
Тренер ещё раз стукнул перчатками по затылку, развалился на матах и заговорил в потолок:
– Всё знаю. Потому и даю советы… Увидел Елену, потерял голову, затосковал, захлопал ртом, как рыба, – за горло взяло. И начал стены разрисовывать. А государыня тебе еще и вещичку какую-нибудь оставила на память. Носовой платок, допустим, или шпильку от волос… И сказала, непременно вернется, и вы снова встретитесь. И ты сошёл с ума…
Ярослав стоял, обвиснув на боксерской груше, и боролся с желанием проверить эффективность удара в левую подмышечную область…
– Ты сошёл с ума, – продолжал тренер, – разинул рот и решил, что отныне и навеки будешь с ней вместе… И стал думать, как это все произойдет… Нет, ты обязательно будешь счастливым, только не с ней, а возле неё, в свите. Тебе будет хорошо от одной мысли, что завтра проснешься и снова ее увидишь. Это прекрасно – быть при ней! Смотреть, как она идет, как развеваются на ветру её волосы, как она держит головку, как танцуют её руки, когда она смеется… А если ещё заметит тебя и подаст руку для поцелуя, ты умрешь от счастья.
Тренер замолчал, отвернувшись к стене, подставил ещё одно уязвимое место – область за ухом – и добавил:
– Только это будет не часто, не обольщайся. Он дразнил, провоцировал, и удержаться не было сил. Ярослав сжался в комок, распрямился, вкладывая в удар массу и инерцию тела. Он не заметил, как противник сделал стремительный кувырок… Нога просвистела мимо уха, и та же инерция бросила его к стене. Тренер невозмутимо встал, подал руку.
– Не обольщайся, брат… Тебе нужно быть воином, если хочешь ей служить. А воин умирает только в бою.
– Ты фаталист! – Ярослав взял его руку и вскочил на ноги. – Не верю, не хочу слушать! Заткнись! У тебя рабская душа! А мне мало – только служить.
– Для того чтобы служить ей, достаточно одного сознания – ты служишь государыне, самой прекрасной женщине на земле, – проговорил тренер с юношеской страстью. – И пойдешь ты за неё в огонь и в воду. Скажет она: умри – и умрёшь в тот же миг. Всё, без исключения. Потому что она – Матка, и создана для великих дел. А мы – трутни, обыкновенные трутни, и нас тысячи возле неё. Но счастье выпадет одному.